Метод

Родион постоянно располагал необыкновенную дееспособность испытывать людей. Ему предоставлялась возможность предвидеть их намерения, считывать эмоции, будто это были обнаруженные книги. Впрочем нежели велико он окунался в мир преступлений и тёмных дел, тем плотнее у него завязывалось беспокойное ощущение: мало ли близко он подойдет к самому краю безумия? Памятуя свои наблюдения после маньяками, он задумывался, не воспроизвело ли его собственное душевнее «я» именно те беспросветные стороны, какие он так старательно анализировал. Способны ли его интуитивные прозорливости существовать сложно даром, а чем-то больше зловещим? Всякий раз, иногда он встречался с новым преступлением, его мысли уводили в небезопасные глубины. Он понимал, что маньяки ежеминутно воздействуют по схеме, и в данном потреблять определённая логика. Но что, ежели данная закономерность не элементарно хладнокровный анализ, а изображение его личных желаний? Всякий раз, иногда он раздумывал о мотивах убийц, в его башке завязывался вопрос: а что, ежели он сам, около покровом рассудка и логики, да укрывает внутри себя кое-что темное? Тут-то мире, где линия промежду нормой и помешательством иногда стирается, Родиону стало мучительно экстремально изолировать себя через манеры тех, кого он так тщательно изучает. Мало-помалу его раздумывания замерзли приобретать фигуру безотвязной идеи. Он начал бояться, что, зарываясь в психологию маньяков, он рискует посеять свою человечность. Всякий новоизобретенный инцидент активизировал у него не столько высококлассный интерес, но также моральный конфликт. Он не мог не задуматься: ежели Родион так тонко испытывает маньяков и может напророчить их действия, не представляется ли он лично одним изо них? Это беспокойство стало его долговременным спутником, принуждая разыскивать протест для вопрос о том, сколь углубленно он пьян заскочить в свои изыскания и что он пьян пожертвовать из-за соображения беспросветной сторонки человечной природы.